Раннее майское утро. Яркое весеннее солнышко легким золотым шаром выкатывается из-за многочисленных городских построек. Оно следует по привычному своему пути на небосклоне большого южного города. То там сверкнет лучиком, то там мигнет оконным стеклышком, среди домиков больших и маленьких, с крышами и без крыш, старых с затейливыми узорами и новых, высоких, как свечки. Пока еще не вздохнул полной грудью просыпающийся город, чтобы заполнить все пространство непрерывным гулом снующего повсюду транспорта, в густых кронах изумрудных каштанов и тополей слышится веселый гомон суетливых птах. Милое сердцу воркование голубиных семеек доносится из-под крыш и балконов. Люди, в большинстве своем еще спят, а голуби и голубки уже провозглашают своим курлыканьем новый день, объясняясь в любви друг друг и всему окружающему миру.

В музейном дворике, на каменном лафете, мирно дремлет древняя крепостная пушка. Рядом безмолвно наблюдая за извечной суетой, стоят, скрестив руки на груди, еще более древние каменные бабы. Они взирают на шумный мир из-за чугунной узорчатой ограды не то с удивлением, не то с насмешкой. Все кругом двигается, меняется, а они остаются такими же, как и тридцать веков назад.

Неожиданно, сверху, скользнув темной тенью, на пушку опустилась большая иссиня-черная птица. Хрипло каркнув, отряхнулась, прошлась туда-сюда и застыла. Это был видавший виды и проживший долгую жизнь старый ворон. Был он настолько стар, что иногда, спустившись с небес, тут же засыпал, кивая длинным, пожелтевшим клювом. Глаза его от времени старчески слезились, но клюв и когти еще были остры и он держался с достоинством. Надо отметить, что он был почтенным, интеллигентным старцем. Ни в какие дрязги не лез и потому в своем вороньем мире считался справедливым и мудрым аборигеном. Единственное, что его всю жизнь смущало, это то, что их воронье племя в своем названии имело непристойное определение. Получалось, что ворон, в переводе на язык людей, вроде бы как вором значился. Но Макар, так звали нашего героя, жизнь свою прожил честно и праведно, много воспитал достойных вороньих поколений и уже не обращал на такие пустяки внимания.

Конечно, старость не радость, но даже в дреме он был необычайно чуток. Жизнь научила его держать ухо востро. Вдруг Макару показалось, что то, на чем он сидит, глубоко и протяжно вздохнуло. Он встрепенулся и, внимательно оглядевшись, с удивлением отметил, что он сидит не на бревне, как показалось в начале, а на самом настоящем военном орудии. Макар, приосанившись, громко каркнул, приветствуя боевую Мортиру, так именовалась пушка. Он обрадовался такой встрече, так как в этом веке трудно было встретить ровесников даже среди недвижных предметов. Макар смутно помнит свои детство и юность, потому как ему перевалило, почитай, уже за двести годков.

Мортира, приняв приветствие своего неожиданного собеседника, зевнув своим чугунным жерлышком, спросила:
     - Откуда, приятель, и из чьих будешь?

- Да из тверских я, - прокаркал ворон, - а роду аж восемнадцатого веку.

- О! Значит мы почти что соседи и ровесники, - тихо прогудела Мортира. - Я рождения, почитай, конца семнадцатого веку, из тульских земель. Попала сюда я еще с царем Петром, во времена Азовских походов. И куда только меня не мотало. То азовская крепость была моим домом, апасля в Анненской возле славного Черкасску служила, пока не обосновали меня с моими соплеменниками тут, на Свято-Дмитриевской крепости, возле колодезя Богатого. А когда град здешний был наречен Роством-на-Дону, крепость упразднили и нас перевели в Таганий Рог. Там, в Крымской войне довелось еще послужить на славу Отечества. Вот тогда признали меня старой и несовременной. Мода на новые орудия пошла, списали меня, как бы на службу пенсионную, в краеведческий Музей. Вот с того часу и обосновалась я тут. Да и чаво уж там, тишина здесь, галубки воркуют, ребятишки меня уважают. Лежишь себе спокойно и вспоминаешь про былыя паходы. Скушнова-то бывает порой без подруг боевых. Да и то, тихо кругом, мирно, надоели войны за всю молодость. Благо, хоть сейчас народ угомонился. Мортира опять глубоко вздохнула и спросила:

- А ты как попал в наши края? Птаха ты волъная, куда захочешь, туда и податься можешь.

Макар, сронив слезу, растроганный воспоминаниями о былом, рассказал свою воронью биографию:

- Эх, поначалу жил я в Тверских краях, на Вышнем Волоке. Баржи там с хлебушком и всякой снедью люди переправляли в земли Северные. И где только не пришлось побывать: и в богатом купеческом Торжке, и в славном Новгороде, и в стольном граде Петербурге, и даже в Архангельской губернии. Но однажды с ватагой однокашников мы отправились по хлебному караванному пути на юг и попали на Дон-батюшку. А здесь, на землях Южных, всегошеньки вдоволь: и зерна, и рыбы, и всяких заморских фруктов-продуктов. Так и стали мы караванить, зимой туда, летом сюда и наоборот.

Заболтались Макар с Мортирой и не заметили, как раскрылись музейные ворота и во двор хлынула шумная экскурсия.

Макар каркнул Мортире:
     «Пока, как-нибудь еще погутарим!»... и улетел.
    Только безмолвные каменные бабы провожали его долгим взглядом.

А Мортира уже готовилась принимать любопытных, шумных ребятишек и не менее любопытных, но степенных взрослых. Начинался еще один служебный день древней крепостной пушки.